а д м и н и с т р а ц и я
Богдана КрыловаАлександр ИрбесезеСоня ПряниковаОля Киселёва

Марк Хоггарт
«Здраствуйте. Меня зовут Лизхен Херц, и вы должно быть совершенно не интересуетесь драконболом, если меня не знаете. Я играю за сборную мира и, несмотря на мою хрупкую внешность, задаю жару самим драконам. Я не люблю людей, а вот они меня почему-то любят. Мне больше по душе нечисть, с ними не надо притворятся. Люди, не знающие меня, совершенно не готовы к моим вспышкам ярости, гнева, раздражительности и они совершенно не верят, что в такой милой девочке может крыться такая сила. Помоги мне доказать, что они не правы, возьми своим персонажем...»
>>> читать далее
«...Дело в том, что почти все мои любимые отыгрыши так или иначе повязаны на мне. Ну, во-первых, до появления моторчика в груди Киселевой я больше всех играла и не скрываю этого. А во-вторых, самовлюбленность – неотъемлемая часть моего образа. В-третьих: да боже мой, будто вы сами любите чьи-то посты больше, чем свои собственные! Но все же пришлось взять себя в руки и успокоить тем, что обзор на мои шедевры обязательно сделает кто-нибудь другой, а сейчас настала пора открыть для себя что-то новое, заиметь по весне фаворитов, дать шанс молодежи…»
>>> читать дальше
Предвыборная компания Волосевича
Время: 25-30 апреля 2003 года.
События: Вильгельм Волосевич - потенциальный глава Магщества. В преддверии выборов он решает посетить Тибидохс: посмотреть что там, как там, ну, и конечно же, заполучить голоса уважаемых магов. В один прекрасный день в Тибидохсе приземляется десятки крутых летательных аппаратов - Вильгельм и его свита, состоящая только из уникумов и профессионалов. Но то ли все пошло не так, как задумывалось, то ли Волосевич и не собирался обойтись дружественным визитом, но через пару дней в Тибидохсе все стояло верх тормашками. Старые тайны раскрывались на перебой с новыми и с каждом часом становилось все ужасней, пока в один прекрасный момент...
» подробнее об эпизодах
эпизоды:
❈ I. Я - ЛИДЕР - Жора Жикин
❈ III. СОКАМЕРНИК ИСМЕНА - Вера Попугаева
❈ IV. С ГЛАЗ ДОЛОЙ - ИЗ СЕРДЦА ВОН - Александр Ирбесезе
КЛАДОИСКАТЕЛИ - Варвара Анисимова
Сказка ложь, да в ней намек - Екатерина Лоткова
Бриллианты - лучшие друзья зомби - Сара Мойдодырова
Они хотели тихий вечер, а не афтепати

Список Персонажей Сюжет Правила Шаблон Анкеты Список внешностей Ваши Вопросы FAQ по Антимиру Нужные Персонажи

«It's impossible!»«Им нужна магия, чтобы изменить мир»«Cтарые добрые злодеи»«Иди, я буду»

список способностейСписок учебных предметов\преподавателейРегистрация NPCЧасто задаваемые вопросы
Мы с нетерпением ждем в игре канонов. Да и вообще всех!





Моя мама - педагог, и она утверждает, что если не воспитать ребенка до пяти лет, то он уже никогда не состоится как ячейка социума. Не знаю, насколько права моя мама, ибо она женщина со странностями, однако если ее прогноз верен, то Кризис уже не спасти. Так что у вас есть выбор: крысой бежать с корабля или же представить себя Джонни Деппом из фильма "Что гложет Гилберта Грейпа?", Кризису достанется роль ребенка-дауна ДиКаприо - и наш двухчасовый фильм со странной драматургией оставит самый открытый в мире финал, что в случае Космоса Внутри лучшее решение.
Небольшое пояснение для политических активистов жмякай, шо смотришь

ФРПГ ГРOТТЕР "КОСМОС ВНУТРИ"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ФРПГ ГРOТТЕР "КОСМОС ВНУТРИ" » Почерк Леонардо » веселой сигаретой и грустным коньяком


веселой сигаретой и грустным коньяком

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://f5.s.qip.ru/14rHtvf4L.gif
ВЕСЕЛОЙ СИГАРЕТОЙ И ГРУСТНЫМ КОНЬЯКОМ

Участники: Анастасия Горлохвацкая и Игорь Простаков
Время: четырнадцатое февраля [эвона как!] две тысячи третьего года
Погода: будь день - было бы солнечно, но - увы и ах - по фантазии авторов, наши герои повстречались поздним-поздним вечером. Ничего не предвещало беды - звёздное небо, безоблачная благодать, только холодно - все минус _дцать в лучших традициях
Описание: не оправдавшая ни оказанного ей доверия, ни подаренной любви, Анастасия - будучи девицей весьма хитрой и умом одаренной - нехотя и подспудно подозревала: рано или поздно ей понадобится помощь Игоря. Всячески оттягивая момент злополучной встречи, она предпринимала весьма и весьма безуспешные попытки справиться со сложившимися обстоятельствами самостоятельно. Да только не вышло: носите, бабоньки, блузки декольтированные - советует она; имей хоть чуточку совести - советует Игорь.

- Давай останемся заклятыми друзьями,
осколками - смотри не наступи,
конями белого убитого ферзя,
классическим "to be or not to be",
растянутым на сотни сообщений,
молитвами, что лондонский священник
читает перед сном, когда туман
рисует фонарям беспутным нимбы,
пирожными с вишнёвым кремом - им бы
так не хотелось съеденными быть,
следами чьей-то маленькой стопы
на кромочке прибоя - раз и нету,
давай останемся веселой сигаретой
и грустным коньяком,
заложенными в книжку оригами,
давай расстанемся хорошими врагами…
- Легко!

© прекрасная и талантливая
некогда_владистокчанка СОЛА МОНОВА

Отредактировано Игорь Простаков (2014-02-02 10:00:42)

+1

2

Помощник Горлохвацкой, опасливо косясь со стороны порога и не решаясь приближаться, быстро скрестил руки в особом жесте, означающем у них – прямо как у заправских мазохистов – «стоп»; на сегодня их работа окончена, слушатели могли быть свободны. Женщина окинула его пристальным взглядом и коснулась пальцами с хищно загнутыми когтями микрофона; последние три часа она провела исключительно в таком виде.
- Спасибо, что были с нами, - жизнерадостно бубнила Настасья на весь радиоэфир, и ни одна душа не упрекнула бы женщину в неискренности; звучало всё максимально правдоподобно. – Напоминаю, следующая тема дня: «Идеальный летательный предмет: какой он?», а я прощаюсь с вами до завтра. Берегите свои уши!
Когда помощник кивнул, давая понять, что связь оборвалась и все потоки ругани, накопившиеся у Насташки в течение дня, она может беспрепятственно излить, женщина сорвала с себя наушник, швырнула его через стол – несчастное устройство зависло в воздухе у самого края, медленно спланировала на пол да там и осталось – и впилась когтями в отнюдь не безупречно-гладкий стол: тонкие борозды аккурат с её стороны, свидетельствующие обо всех тех моментах, когда Настя злилась в прямом эфире и обрастала шерстью непроизвольно, пополнились ещё несколькими особо глубокими. И плевать ей, горемыке, что, если начальник поймает её за порчей казённого имущества, будет ругать: пожурит, переключит внимание на декольте Горлохвацкой да и сойдёт на нет, мы это уже проходили; а вот сорвать злость ей было просто жизненно необходимо. Ассистент, робкий вчерашний студент, разумеется, тоже подошёл бы на роль боксёрской груши, но он предусмотрительно исчез, а потому темноволосой ничего не оставалось, кроме как одарить злостью бессловесную мебель.
А ведь её карьера шла в гору так быстро и весело, припеваючи, ничем и никем не омрачённая, и всего месяцев ранее Анастасии и в голову не могло прийти, что какой-то бессовестный аноним сможет испоганить ей настроение решительно и надолго. Она благополучно вела программу, принимала звонки от верных слушателей: кто-то был настроен благодушно, кто-то - игриво и откровенно клеился к ней – среди подобной братии находились и девушки, что, впрочем, в наше время полного раскрепощения уже никого удивить не могло – находились и мрачно настроенные, желающие жаркого спора товарищи; все они получали, кто что желал – беседы ли, лести, контраргументов, всё у Настеньки находилось быстро, всё она выдавала уместно и в меру, не вдаваясь в подробности и нюансы, в коих не смыслила, но кривая неизменно выводила. А сколько раз незнакомые люди (а быть может, и не люди вовсе) пытались назначить ей свидание, а как приятно было слушать, как некий мужчина впечатляющим баритоном зачитывал ей авторские стихи – о ней, о Горлохвацкой! Настасья, разумеется, пользовалась любой возможностью повздыхать да пожалиться, как трудно знаменитости в лучах собственной славы жить, как это утомительно, тяжело и  прочее и прочее, но всё душой кривила: ей было приятно чужое внимание и в равной степени недостаточно оного. Право, дураки эти телевизионщики, что не приняли её на работу: вона как девица на радио преуспевает, а представьте, как её полюбили бы зрители, если бы могли видеть. Юбки, платьица, красивые блузки, вечный рецепт гарантированного успеха – в этом наша героиня ничуть не сомневалась.
А затем на её голову свалился он. Злобный, вечно всем недовольный и, что хуже всего, чертовски сообразительный и находчивый – юноша? Голос его звучал относительно молодо, потому Настька и называла его, разумеется, за глаза, сопляком, у которого молоко ещё на губах не обсохло; ныне даже намёк на этого субъекта выводил её из себя, и отнюдь не беспричинно. Казалось, этот анонимный спорщик знал обо всём на свете, и на любую тему имелась у него своя, оказывающаяся на поверку несокрушимой, позиция, подкреплённая железными фактами; о чём бы ни говорила Горлохвацкая, он доказывал ровно противоположное и, стоит признать, доказывал с блеском. Если она пыталась отстаивать свои слова, неизменно терпела сокрушительное поражение и, более того, выставлялась едва ли не в глупом и нелепом свете; если соглашалась, самодовольный молодой человек принимался расспрашивать её о тонкостях того или иного вопроса – мы все понимаем, что несведущая Настасья рано или поздно оказывалась в дураках. А ещё он, этот гад, эта сволочь, совершенно не вёлся на лесть! Нет, представьте, комплименты его не трогали, похвалы лишь забавляли, а одного только внимания красавицы-ведущей было недостаточно; невольно у самоуверенной женщины возникал вопрос – мужик ли он вообще? Тем не менее, выяснять это в эфире она не могла, оттого и мучилась бессильной злобой.
Сотни и сотни раз просила она не соединять с этим сопляком, однако помощники лишь руками разводили: не могли они, видите ли, отследить сей момент. «Так ведь женский голос поначалу был!», - виновато оправдывался ассистент, покуда Насташка раздражённо шевелила усами, - «это он потом в мужской трансформировался». И она рвала и метала, и царапала стол, и швырялась аппаратурой (иногда получая за это нагоняй от шефа), всё без толку: день за днём аноним одерживал над ней верх, и постепенно письма, приходящие на радиостанцию, становились всё более и более ироничными. Когда же директор показал ей одну весточку с Лысой Горы, в коей открыто спрашивалось, не желает ли руководство «Колдуйбабы» сменить ведущего с красивого на умного, Настька решила, что дальше так продолжаться не может.
Среди коллег у неё полно было знакомых, и знакомых хороших, но настоящего друга – ни одного; обращаясь к ним за помощью, она понимала (а может, и ошибалась на этот счёт): за маской сочувствия они потешались над Горлохвацкой, а за её спиной, возможно, уже строили козни. Как бы то ни было, все сотрудники только руками разводили: мол, бывает, попадётся такой дотошный слушатель, а девки вот говорят, что одна радиостанция так и прогорела, а мужики говорят, что одна дикторша новостей так и была уволена с позором… Надо ли говорить, что реагировала на подобные заявления Насташка одинаково: злилась и беспокоилась, нервничала и переживала. Она даже вес стала терять, вот до чего дошли масштабы катастрофы! С такими темпами вскорости ей нечем будет соблазнять мужчин, так что меры требовалось принять немедленно и самые радикальные.
Потому ничего другого и не оставалось темноволосой, кроме как пасть на колени – фигурально выражаясь, дорогие мои, фигурально – пред сводным братцем и молить его о помощи и всепрощении. Делать это Настеньке было, разумеется, неохота, однако альтернативных решений на руках не имелось, а время поджимало: шеф, конечно, старый кобель, но дело своё знает и вполне может вернуть «МагиоМаяк» Простакову. Да, не спорю, на Игоря так не засмотришься, как на Настю в короткой юбчонке, но рисковать прибылью ради пусть миленькой, но всё-таки бабы – явно не в духе начальника. Увы и ах, пора нашей героине стыдливо поджимать хвост и ползти к бывшему родственничку и бывшему же любовнику – авось получится выжать из него содействие. Тем более некоторые работники, вкалывающие на «Колдуйбабе» значительно дольше Горлохвацкой, вспоминали, что этот проблемный слушатель уже возникал в прошлом и что предыдущему ведущему удалось его утихомирить.
Потому, окончив пытку сегодняшнего эфира, темноволосая не свалила домой побыстрее, как делала всегда – втихую от босса, разумеется, за кого вы её принимаете! – а принялась прихорашиваться к вящему удивлению тихони-ассистента. Силой воли заставив себя успокоиться и спрятать усы и когти, а также шерсть на загривке – ибо, если речь не идёт об извращениях, мужчинам подобное по вкусу не приходится – женщина извлекла на свет зеркальце, косметичку, все свои якобы магические примочки и приступила к единственному виду самосовершенствования, который допускала: к украшению собственной персоны. Ей требовалось старательно потрудиться прежде, чем предстать пред светлыми очами Простакова; учитывая былые провинности, коих набралось – хоть лопатой выгребай, ей просто необходимо было выглядеть и сногсшибательно, и хрупко и беззащитно одновременно: дескать, вот она я, кающаяся грешница, в которую ты так удачно влюблён, кажется, ты мне тоже нравишься. Давай начнём всё сначала? Дай мне второй шанс – а потом и третий, и четвёртый и так далее по списку – я буду мила и обворожительна, но сперва помоги мне. Ты ведь мужчина, я – женщина, всё так, как и должно быть. Слишком самонадеянная, наша героиня ни секунды не сомневалась в успехе этого своего тактического хода: разве мог влюблённый в неё Игорь ответить отказом, разве устоит он перед этой женственностью? Воспринимающая отношения полов однобоко, Насташка верила: она своего добьётся, получит нужное, как и всегда получала, за одни только красивые глаза… Ну, положим, не только за глаза, остальные немаловажные части тела тоже при ней, смотрите и трогайте на здоровье, главное – её собственная выгода. Ох, и предстоит ей обломать зубы об этого мужчину, да вот о том она, эгоистка и себялюбица, ведать пока не ведает.
Убедившись, что помощник покинул сие заведение, а прочие сотрудники не собираются нанести ей визит, Анастасия быстро переоделась: прежнее платье до колен сменилось новым, куда более приталенным, умело подчёркивающим бюст и обнажающим плечи. Распустив же волосы и зачесав их так, чтобы смотрелось покрасивее, Горлохвацкая кинула последний взгляд на зеркало, убедилась, что выглядит лучшим образом – она обладала удивительным даром не замечать своих недостатков, а потому «лучшим образом», как искренне полагала, смотрится всегда и везде – и с самым решительным видом направилась в сторону той каморки, что служила с недавних пор кабинетом бывшему брату. Лучше ему, чем ей, так что совесть у темноволосой не болела.
Она опасалась, что опоздала, завозившись, и мужчина давно уже покинул «Колдуйбабу»; лететь за ним чёрт знает куда по такому морозу Настасье отнюдь не улыбалось. Настя миновала коридор, кивая и расточая улыбки, гадая про себя, кто из ею встреченных какие интриги плетёт против неё – ведь уверена была девка, что все, решительно все готовы, пользуясь удобным случаем, «подсидеть» её, как сделала она сама в своё время – остановилась перед закрытой дверью и вслушалась. Сперва ей ответила непроходимая тишина, и женщина уже успела порядком расстроиться, однако, наконец, некто по ту сторону разразился едва уловимыми шагами; судя по звукам, он пребывал там в одиночестве, а кому ещё могло понадобиться лезть в узенькую клетушку ди-джея, как не Игорю? Потому Горлохвацкой и надлежало принять самый подобающий случаю вид, что она и сделала прежде, чем с показной робостью постучать в дверь.
Говорить первой было не в её планах, ведь куда эффектнее казалось заявиться молчаливой, будто бы разгромленной и побеждённой – что не так и далеко от истины, между прочим. Потому Насташка и замерла, накинув на себя осознание собственной вины, будто тонкое кружевное покрывало, впилась пальцами в край юбки, прикусила нижнюю губу: знала ведь, что это придаёт ей вид невинный и лукавый (по крайней мере, полагала так).
Дверь гостеприимно распахнулась. Настенька потупила взор, затем, будто нехотя, будто стыдливо подняла глаза, повела плечами, потеребила юбчонку, ни дать ни взять школьница, пришедшая просить прощение у учителя, которому подложила кнопку под зад.
- Здравствуй, Игорь, - стремясь придать голосу побольше драматической глубины, произнесла молодая женщина. Позволила произойти некоторой паузе, дабы достичь желаемого эффекта, прежде чем заговорить вновь. – Могу я поговорить с тобой?
Теперь она пристально глядела в глаза мужчине, почти не моргая, а неспокойная совесть всё твердила, какая же Горлохвацкая хитрая сволочь. Настя не спорила. Она действительно стервозна, ну, так что с того? Так и выживаем.

+3

3

Вновь перечеркнув ранее написанное, Игорь с усталостью откинулся на спинку своего кресла. Сплетя пальцы рук в «замок» и коснувшись ими затылка, более всего на свете ему хотелось оказаться в родных пенатах; однако, поздний вечер грозил плавно перетечь в ночь, полную не приятной дремоты и крепкого сна, но одной лишь работы. Уже как несколько часов наш герой не мог прийти к согласию с самим собой – не отличающийся слишком уж хорошим вкусом, но притязательностью, он менял очередности завтрашних пластинок, отбрасывал ему не нравящиеся, чтобы через мгновение возглавить ими play-лист. Казалось бы – стоил ли таких непосильных трудов несчастный, куцый час радио-эфира, лишённый и почитателей, и заправских критиков? Едва ли! Однако, осознающий возложенную на него – какую-никакую, но, всё же – ответственность, Игорь – не погрешу против правды – впервые за этот вечер дал себе продуху.
Посему, возвращаясь к действительности, он – всё так же откинувшись на спинку своего кресла и скрестив пальцы рук в «замок» за головой – взглядом, выражающим лишь разочарование и толику печали, осматривал свой теперешний кабинет – каморку, едва ли заслуживающую столь громкого названия. Узкий шкаф с журналами и книгами по психологии, кулинарии и даже русскому языку, стол, стул, микрофон да микшер с усилителем. Разумеется, ведя свой ежевечерний короткий эфир, Игорь покидал столь незамудренную комнатушку и направлялся в саму студию; однако, по возвращении, всегда был вынужден – по заверению начальства, а заодно и присущей ему самому ответственности – всегда быть наготове: иначе говоря, включить очередной музыкальный хит в то самое мгновение, когда кто-либо из ведущих пропал впросак. Одним словом – занятие, отведённое ему, было весьма и весьма незанимательным, если даже не сказать – скучным. Грешно было бы желать большего. Но Игорь – увы и ах – желал.
До чего же он скучал по своим слушателям, по долгим и интересным разговорам, что освещают «тему сегодняшнего дня», по веселости и проблемам, неизменно возникающим по долгу службы; и чувствовал он себя великим ученым, клонировавшим овечку Долли, но теперь – к своему величайшему разочарованию – следящим за проростками одуванчика, в клонировании и не нуждающихся. Столь громкая аллегория была придумана мною, как рассказчиком, абсолютно не случайно, но с целью наглядно продемонстрировать ту бурю эмоций, коей наш герой был измучен. А посему, стоит ли говорить, но мысль об увольнении крепла в нём с каждым днём.

Желая размять ноги и осознавая неспособность удовлетвориться созданным своими руками play-листом, перед тем не отдохнув хотя бы ещё пары мгновений, Игорь неспешно прошёлся по каморке. Измеряя её шагами, разминая шею, он бы мог и не услышать робкого стука в дверь – и, ей Богу, он бы хотел тот не услышать. Однако, когда слуха его коснулся этот неясный шум, он замер и, глянув на наручные часы, не смог сдержать удивления: кому мог понадобится он в столь позднее время? Нужды в его музыкальных треках, отнюдь, уже не было; большинство же коллег, приятелей и друзей уже давным-давно разошлись по домам, в то время как оставалась лишь парочка дежурных – но и тем Игорь вряд ли бы пригодился.
Обуреваемый любопытством и искренним непониманием происходящего, он поспешил открыть дверь – скорее из вежливости, нежели из огромного на то желания… ей Богу, к сожалению, мысль тут же захлопнуть ту, посетившая его в одночасье, столь же быстро и оставила его под влиянием пресловутых вежливости и изумления. На пороге томилась Настя.
Окинув её взглядом недоумевающим, Игорь – будучи всего лишь мужчиной, падким на хорошеньких девиц – не смог не заметить той причудливой красоты, которой была одарена его сводная сестричка. Копны тёмных волос, широко распахнутые карие глаза, пухлые губы и изгибы тела – не пресловутые девяносто-шестьдесят-девяносто, но волнительные, улавливаемые им даже через ткань не самого целомудренного её платья; обнажённые плечи, изящные ключицы – предательница-память в одночасье принялась подкидывать нашему герою те кадры прошлого, в коих этих самых плеч он касался, эти самые ключицы покрывал поцелуями. Вездесущая в мужских страстях, Настя и в этот раз не прогадала – более того, произвела на Игоря впечатление сверх выше ожидаемого ею.

С того злополучного момента, когда наших героев перестало связывать настоящее чувство с одной стороны и – как говорится – «понарошку» с другой, минуло уже несколько месяцев. Но боль – точно так же, как и любовь – не утихала в сердце Игоря ни на мгновение, но лишь иногда – притуплялась. Всё ему служило напоминанием об её предательстве – понижение в должности, чужие – в равной степени как сочувствующие, так и злорадствующие – взгляды и она сама – она, бывшая виновницей всему. Бог не был милостив к нашему герою – Настю, кою бы он хотел забыть, о которой бы желал не знать в ничтожестве ничего, он частенько встречал в многочисленных коридорах радиостанции. Нет-нет, любезный читатель, он не сверлил её взглядом усталого, умоляющего о счастье путника, нашедшего спасительный и блаженный оазис; и в равной же степени Игорь не хватал Настю за руки, не прижимал к стене и не угрожал сломать ей жизнь. Внешне – к своему счастью – наш герой оставался беспристрастным, в то время как в душе его кипели обиды и разочарование, непонимание, как могло всё то ужасное произойти, ненависть, грозившая то и дело перерости в лютую, и проклятая любовь – столь же сильная, как и прежде. Одаривая её любезным приветствием или же прощанием, а то и – всего лишь навсего – молчаливым кивком, Игорь не оборачивался, не всматривался ей в след, ни словом, ни делом не выказывая собственных чувств. Было да прошло. Всё к лучшему. На ошибках учатся. Просто неповезло. И не из-за чего теперь печалиться.
Однако, не стоит мне и отрицать, любезный читатель, но некоторое время – неисчислимое в ходе этого повествования – Игорь тешил себя надеждами, и надеждами весьма тщетными, что Настя одумается. Как и любой пылкий влюблённый, переживший разочарование на столь зыбком поприще, он желал, что она вернётся к нему. Несчастная, потерянная, но осознавшая собственную ошибку, она покажется на пороге его квартиры, словно бы на иголках, присядет на краешек дивана и тихонько произнесет: «Прости»; не мало проронит слёз, не единожды пожалеет о сказанном и сделанном и, наконец, сама признается в сердечной привязанности – на этот раз, в сердечной привязанности искренней и правдивой, лишённой лжи и обмана. Игорь же… Он и сам до конца не понимал – сумел бы простить, принять и начать всё с чистого листа, или бы прогнал – прогнал с усмешкой, искривившей его губы, с торжествующим осознанием свершившейся справедливости. Одно лишь знал наш герой – любил он Настю беззаветно и трепетно, нежно и безудержно. Едва ли бы хоть один мужчина любил её сильнее, чем он. Ради неё – одной только неё – Игорь был способен на многое, если даже не на всё; но – увы и ах – несуждено. Или всё же да?

«Не наговорилась в эфире? – Слова были произнесены им быстрее, чем обдуманы. Однако, поймав себя на невольной грубости, Игорь – будучи человеком благодушным и добросердечным – в одночасье почувствовал укор совести, кои ощущает праведник перед грешником. С мгновение отвечая на её пристальный взгляд – ответным, а от того и не менее пристальным, - он медлил. Ему не хотелось вести с ней задушевные беседы столь же сильно, как и желалось того; не видеть её – точно так же, как и лицезреть; ненавидеть – однозначно, как и любить. Здравые помыслы Игоря – кои, в конечном-то итоге, возымеют над ним власть, о чем ещё, впрочем, не подозревал ни он, ни сама Настя – упрямо твердили: «Гони её прочь». Пускай идет к черту, наслаждаясь своим мнимым величием и громогласным успехом, пускай мучается совестью и стыдом, пускай делает всё, что заблагорассудится её подлой душе – только в почтенном отдалении от него самого. Но сердце – этот, в общем-то, глупый орган и непутёвый советчик – проповедовало не быть столь жестоким к несчастной и кающейся. И Игорь сдался – увы и ах – и, словно бы гостеприимный хозяин, открыл пошире дверь. – Проходи».

Был ли столь неожиданный приход Насти – её возвращением, мыслями о котором он тешил себя и успокаивал? Задаваясь этим вопросом, он не находил ответа, а посему – и не торопил события. Свежи ещё были душевные раны, помнилось ещё то блаженное предание – пусть же для начала она поведает о цели своего визита. Посему, устало присев на краешек стола и собираясь с силами для – как пить дать – долгого и томительного разговора, он вновь не сдержался: «Ты сказала мне достаточно тогда».
Уверенный в том, что Настя – девица весьма неглупая, сколь бы ни хотелось утверждать обратное – не измучает себя догадками, о чем же говорил Игорь [о том предновогоднем вечере, окрашенном печально известным «Разве я когда-нибудь говорила, что люблю тебя?»], он вновь устыдился собственной, пускай и весьма оправданной, резкости. Да только стоило ли ему быть - как виделось ему самому – столь жестоким по отношению к ней? Совестливый, добропорядочный, он, пускай и затаил глухую обиду, считал себя недостойным ни грубить, ни оскорблять Настю, ни язвить и ни насмехаться над ней; в конце концов, она – должно быть – в действительности решила искупить все свои прегрешения. Была ли нужда, в таком случае, ещё сильнее усугублять её и без того печальное положение? Разумеется, нет, полагал Игорь – человек редкой души, как говорится – не смевший, да и не желавший унижать её.
«Прости,  - извинившись за произнесённую резкость, он вздохнул, осознавая – вместе с тем – бедственность и собственного положения. – Выглядишь замечательно. – И тут наш герой не лукавил, вновь окинув Настю взглядом. Нет, он не одаривал её комплиментами с тем волнительным трепетом, кои свойственны всем влюблённым. Скорее наоборот, всё ещё помнивший печальную историю их любви, как вчерашний день, он всего лишь навсего констатировал факт – Настя и вправду была прекрасна. К сожалению. – О чём ты хотела поговорить?» Спокойно, практически_беспристрастно проговорил Игорь.
О своей лживой и подлой натуре?
О том, как играла мною?
Но всего этого наш герой не сказал – смолчал, быть может, до поры–до времени, что ещё ему представятся.

Отредактировано Игорь Простаков (2014-02-02 15:41:14)

+1

4

Пока Простаков боролся с совестью и корил себя за грубость и неуважение, Настасья только лишь удивлялась – как он вообще её не послал, едва увидев? Нет, она ожидала как раз противоположного развития событий и ничуть не сомневалась в том, что выбить из мужчины столь необходимую ей помощь окажется задачей вполне себе выполнимой; Горлохвацкая даже не думала паниковать и беспокоиться, она-то чувствовала себя в своей тарелке – не тогда, в эфире, под перекрёстным огнём ехидных замечаний и вопросов с подвохом, а сейчас, стоя у порога ди-джейского кабинета – а поскольку собственное осознание вины она временно задавила, то и не переживала особо. Её, между тем, интересовало иное: что удерживает Игоря от окончательного разрыва отношений, что мешает ему чётко обозначить свою к сводной сестрице ненависть и начать травлю? Казалось бы, такой удачный момент, лучше не придумаешь: на женщину одна за одной обрушиваются неудачи с анонимным слушателем, коллеги ропщут, какая она склочная и ни на что не способная, начальство наверняка уже недоумевает, зачем ей одной доверили вести «МагиоМаяк»… Самое время Простакову во всеуслышание объявить войны и выгнать некровную родственницу с позором, а самому с довольным видом усесться на ещё тёплое местечко. Почему же нет?
Вглядываясь в эти черты лица, что так хорошо успела изучить, темноволосая по-прежнему не понимала их обладателя. Ей знакома была каждая морщинка – хотя, кажется, с момента его отставки их поприбавилось, но совесть Насташки молчит по-прежнему – известно, что означает каждая вариация улыбки, как трактовать так или иначе брошенный взгляд; между тем сия особь рода человеческого представлялась ей загадкой, закутанной в тайну. Все поступки парня на деле объяснялись безукоризненным следованием чувству долга и ответственности, он, на редкость порядочный, не позволял себе сойти с пути честности, но Анастасия, вера в искренность у которой отсутствовала в принципе, этого не разумела, всё ей чудилась фальшь и одно лишь стремление угодить амбициям. По логике Настеньки, соответственно, всё, что совершал её когда-то-брат, было бессмысленно, она мнила наличие каких-то скрытых мотивов, жаждала их разгадать, чтобы получить в руки дополнительные козыри, не находила оных и становилась в тупик. Порой это даже пугало её, пусть не до ужаса, но всё же; страшно находиться перед тем, что не в силах осознать.
Всякий раз, когда воспоминания о пережитом, будь то попранная – ею же попранная – любовь, которой уже никогда, казалось бы, не возродиться, собственноручно провёрнутая подлость или же взгляд, которым одарил её мужчина перед тем злополучным метанием оливье, без спроса навещали нашу героиню, она только губу закусывала да приказывала себе думать о постороннем – разумеется, тщетно. Однажды один умный русский обратился к товарищу с таким предложением: постарайся, родимый, пять минут ни в коем случае не думать о белом медведе; надо ли говорить, что несчастный, как ни мучился и не вертелся мысленно, неизменно представлял себе именно треклятого медведя, именно белого. Так же ощущала себя и Настасья: пыталась сменить себе тему, но перед глазами сам самой всплывал образ Игоря – растоптанный, преданный и ничего, решительно ничего дурного не совершивший! «Не хватила ли я лишку?» - приходило подчас осознание, даром что Горлохвацкая немедленно принималась убеждать себя в обратном, дескать, всё она правильно сделала, а тот человек только прикидывается хорошим – все люди грешны и все тянут на себя одеяло, нам ли ни знать. Иногда от подобных выводов ей становилось горько, в душе ворочалось что-то тёмное, острое, мешающее вздохнуть полной грудью; зачастую же она попросту отмахивалась от подобных мыслей.
Понимала ли она сполна свою вину сейчас, стоя аккурат напротив Простакова с мастерской имитацией покаяния – вопрос открытый. Всякий раз, когда взгляд темноволосой касался нашего героя, она ощущала некое подобие трепета, оценить которое сама не могла. Эта реакция не была простейшим земным возбуждением, похоть куда более тяжела; это не была привязанность, как, например, к отцу или съехавшей от них матери; не радость встречи, какую испытываешь, видя подружку, через знакомство с которой сможешь получить повышение; всё, что дотоле возникало на эмоциональной карте Настьки, в сравнение с этим неназванным чувством никак не шло. И ей ведь не сказать, что приятно, скорее именно напряжённо – ведь не угадаешь, во что сие перельётся. А ну как она без памяти влюбится в Игоря и сама, своими руками всё ему отдаст? Для Насти такой поворот стал бы фатальным, она не смогла бы себя простить после этакой выходки, потому и старалась держаться твёрже – внутренне, не забываем, она изображает сейчас раскаяние – потому накручивала себя и предупреждала: «Не забывай, детка, он против тебя, все они против, на твоей стороне только ты».
Потому первые слова бывшего брата её не смутили, напротив, вполне устроили – именно так и говорили ей все те несчастные, кого она развела, обманула и подставила и к которым она снова пришла; всё это было делом простым. привычным, как правильно себя вести в подобных ситуациях, она знала хорошо, потому поджала губы и опустила глаза в пол на миг с тем, чтобы затем уж точно не сводить их с Игоря. Пусть налюбуется вволю на такую стыдливо-прекрасную девочку, ей ведь известно, что мужские сердца тают при виде раскаявшихся грешниц. Правда, понять Простакова она до сих пор не смогла, не то что предугадать его следующий шаг, но он ведь мужик? Мужик. Значит, и действовать станет как положено. Она его недооценивала, ох, как сильно недооценивала, обезличивала душевные привязанности и, в конечном итоге, себе же делала хуже, но знать того не знала. Да, даже самая хитрая баба может быть на диво глупой, вам ли не знать.
Настенька молчала. Пользуясь известной благодаря перу Моэма присказкой «чем больше актёр, тем дольше пауза», она держала язык за зубами и всё глядела трагично на Игоря, силясь добиться нужного эффекта, и если совесть и возмущалась, то до ушей Горлохвацкой эти протесты не долетали. Великой актрисой она, разумеется, не была, любой на месте мужчины сказал бы: переигрывает, нет в ней честности, одна только подлость через край; да вот только Настя выступала перед единственным, кто был к ней неравнодушен, и не боялась, что её шарм может дать маху. Надо лишь выждать и затем собирать плоды.
Она не ошиблась, и, когда Игорь дружелюбно распахнул перед ней дверь, позволила себе облегчённый вздох – пусть, мол, видит, как рада его женщина разрешению поговорить. И даром что женщина давно уже не его, да и, по правде сказать, никогда ему полностью, на все сто и не принадлежала, сейчас это, право, совершенно неважно.
Войдя, темноволосая обвела небольшой клочок пространства быстрым взглядом, выискивая то самое место, которое займёт для предстоящей беседы: нужно что-то удобное, желательно в тени, ни в коем случае ни в центре – с краю, в уголке, по-скромному, дабы подчеркнуть всю драматичную глубину её покаяния. Она надеялась на диванчик, однако руководство, по-видимому, не заморачивалось насчёт обустройства рабочего места ди-джея – зачем благодетельствовать тому, у кого эфира менее чем на полдня? – посему наша героиня присмотрела себе стул: всё лучше, чем ничего; выбрала, как обычно, самое удобное. Присев на самый краешек с таким видом, будто вышеуказанный предмет мебели нагрет до высоких температур и её филейная часть тела уже начала поджариваться, Насташка вновь упёрла взгляд на Игоря, безнадёжный такой, грустный взгляд собаки, нагадившей в коридоре и пришедшей каяться хозяину: ори, мол, заслужил.
И лучше бы он и правда кричал, рассыпался бы нецензурщиной или порывался даже рукоприкладствовать – она нашлась бы с ответом; бурной ссоре поставила бы в соответствие такое же бурное примирение, мы все понимаем, о чём речь. Нет же, Простаков опять повёл себя по-странному, не выговорился даже, а извинился и предложил продолжать, будто были у них идеальные отношения, а она допустила всего-навсего мелкую промашку! Подчас, право же, Насташка начинала сомневаться, живой ли он вообще человек и с нашей ли планеты.
Но когда девушке предлагают говорить, она начинает говорить, поскольку потрепать языком львиной доле представительниц прекрасного пола – дело самое любое.
- Я понимаю тебя, Игорь, - обыкновенно громкий, стервозный, иначе не скажешь,  голос зазвучал на удивление мягко; особенно же Анастасия попыталась выделить интонацией обращение. Мужчины любят, когда произносят их имена, а она всё мерила одними шаблонами – одному подошло, так и всем остальным подойдёт. – Спасибо за чуткость и за то, что впустил. После всего, что было… - снова пауза, коротенькая, но уловимая – я удивлена, что ты вообще хочешь со мной говорить.
Пальцы её нервно теребили край юбки, мяли податливую ткань и будто б невзначай приподнимали уровень видимости - пусть на жалкий сантиметр, но всё же. Давить на одну только сексапильность – Настасья не сомневалась в наличие оной у себя, наблюдатели же незаинтересованные могли бы возразить – стало бы ошибкой, ставить на один только раскаявшийся вид – тоже; вот и решила она жонглировать всеми своими хитрыми умениями в надежде, что кривая выведет. Всегда же выводила, почему сейчас не сработает?
Осознав, что заняла не самую лучшую позицию: она – на стуле, Игорь – рядом, едва присел на столе, как будто он подчиненный, а она – его босс, кому же это понравится, наша героиня решила сменить локацию и ещё раз прокляла мысленно скупого босса, пожалел, дескать, сюда диван поставить. Как бы то ни было, выгоднее всего ей будет подняться на ноги и продолжать беседу стоя, имитируя нашкодившую школьницу и директора.
- А знаешь, я была уверена, что ты придёшь ко мне, - Настасья подняла голову, взглянув на Простакова с неким подобием робкой улыбки, впрочем, быстро исчезнувшей – ни к месту была; волосы её при этом перекатились за спину, как она надеялась, легли красивыми волнами. – Думала, как буду тебя избегать, пока не поняла… я ведь ждала тебя.
Самым страшным было то, что несла Горлохвацкая сейчас не полную чушь, доля правды имелась: так, она действительно ждала. Пресмыкания, мольбы дать второй шанс, угроз, дальнейших выяснений – не суть важно, главное, никак не подозревала девица, что отвергнутый ею мужчина с такой видимой лёгкостью её позабудет. Да, она знала, что чувства его к ней не атрофировались полностью, но то, что он при всём при том предпочитал отсиживаться в сторонке, её задевало. Наверно, потому слова Анастасии и звучали так правдиво и весомо, но она не волновалась; зато, делая вид, будто кровь у неё отчаянно забурлила, сорвалась с места и после нескольких нервных шагов оказалась посреди комнатушки напротив Игоря – идеальное место в текущих условиях.
- Игорь… - теперь смотрящая прямо на него мадам смотрелась до абсурда неуверенно, покусывала губы и скрещивала руки в проявлении нервозности совсем как взаправду; если честно, она действительно была неспокойна. Всегда, обретаясь рядом с экс-братом после того треклятого оливье, Насташка беспокоилась, и совсем не из-за того, не запульнёт ли он в неё чем-нибудь ещё. – Ты помнишь тот день?
Под тем она разумела разукрашенное салатом платье и испорченный Новый год, конечно же. И Анастасия любопытствовала почти что искренне; тем не менее, был в её словах расчёт: вскрыть гнойник, дать мужчине излить все свои обиды и затем брать быка за рога.

+1

5

Настя металась по столь небольшому кабинету – разительно идущему в отличие её нынешнему – словно раненая голубка: то присаживалась на стул, то поднималась, и вновь принималась мерить шагами комнату. Не отводивший от неё взгляда, Игорь же подспудно ловил себя на мысли – лжет. Она – лжет. Как обладательница таланта к обману – и беспечная того почитальница – Настя играла свою роль безутешной грешницы, не могущей найти ни оправдания себе, ни прощения, поистине хорошо; быть может – заметит любезный читатель и мой прекрасный соавтор – переигрывала; но этого наш герой в ней не подмечал – подметив же, не смог бы остаться равнодушным и беспристрастным.
Но – увы и ах – к сожалению, Настя более, чем умело, отвлекала Игоря на вещи – по её мнению, разумеется – куда как более важные, а посему – могла не беспокоиться: он не уличит её уловок. Не сразу. В нынешнее мгновение, занятый молчаливыми рассуждениями, для чего ей – предавшей и ушедшей – была нужда вновь возвратиться, он был увлечён и ею самой. Попеременной, взор его касался колен, что она легко и со вкусом оголяла будто бы случайным, нервным движением приподнимающейся юбки; локонов тёмных волос, ложащихся на плечи благолепно; тонко забавлялась интонацией своего голоса, делая тот то мягким, то тихим; и, наконец, одаривала улыбками – нежными, робкими. Сам того не ведая, Игорь шел у неё на поводу – что означало лишь то, что вслушивался в каждое её слово, находил на него свой собственный отклик в душе, молчал – великодушно позволяя разыгрывать траги-комедию актрисе – и был благодарным зрителем.

Тем не менее – и стоит ли скрывать это от читателя – и до Игоря доходили слухи, касающиеся некоторого рода не_успехов Насти на том карьером поприще, что она себе избрала. Поговаривали, частым гостем её эфира был слушатель – слушатель характерный, охочий до издевок и иронии. Ещё тогда – как наш герой был единственным и до поры-до времени бессменным ведущим «МагиоМаяка» - таинственный незнакомец не брезговал задавать каверзные вопросы и нетерпеливо ожидать на них ответы, изменять ход беседы и откровенно – абсолютно неприкрыто! – получить удовольствие от чужих промашек. Игорю понадобилось время – и время немалое – дабы раз и навсегда отвадить от себя, как он порой посмеивался с коллегами, «настойчивого поклонника». Не теряясь в разговоре, оставаясь всё таким же обаятельным, улыбчивым и – что немаловажно – терпеливым, наш герой не попадал впросак, каждый раз - искусно разбиравшись в «теме дня» - столь же искусно умея и осадить назойливого неизвестного. Минул один эфир, второй, третий – и уже на четвертом звонки стали всё более и более редкими, и придирчивый слушатель канул в Лету… чтобы снова – как выяснилось теперь – объявиться.
Нет-нет, любезный читатель, наш герой не злорадствовал, прознав о том, что теперь на долю Насти выпали страдания, неизменно возникающие при каждом звонке этого слушателя. Скорее наоборот – он невольно ей сочувствовал, как сочувствуют старому-доброму, но – увы и ах – совсем не близкому знакомому. Мысль же помочь ей, дать совет и поддержать в столь нелёгкой ситуации, приходила в голову Игорю; но, договорившись с собственной совестью, он предпочел, чтобы Настя предприняла попытки хоть единожды проявить самостоятельность и силу духа. Посему, не желавший – из-за той обиды, что всё ещё гложет его – значительно упрощать ей жизнь, он и позабыл об её проблемах, желая разобраться в своих – ею-то, что забавно и грустно, учиненных.

Увы, дурная привычка безоговорочно верить в людям, позволила в душе Игоря зародиться надежде – быть может, Настя и вправду раскаялась в содеянном? И нет ни в её жестах, ни в улыбке, ни даже в голосе – расчета столь же коварного, сколь и холодного. Без труда могущий убедить себя в этом, он не мог договориться только с гордостью – гордостью мужчины, любовь которого была растоптана, и гордостью человека, незаслуженного оскорблённого. Не страдающий от себялюбия, но и знавший себе цену – он не мог позволить себе вновь поддаться хитроумным уловкам Насти. И, всё же, поддавался. Её напуская нежность и любовность, чувство вины и ожидания его не могли оставить Игоря – как и прежде – равнодушным и беспристрастным.  В одночасье воспоминания минувших дней возродились в его памяти, причиняя не меньшую боль, и, не сдержавшись, он громко и отчетливо произнёс единственное: «Хватит».
Скрестив руки на груди и отвернувшись, Игорь счёл куда как более интересным вглядываться в тёмный угол его небольшого кабинета, значимости и не представляющий. В эту самую секунду он явно осознал, насколько же сильно любил – и любит – Настю. Но вместе с этой треклятой сердечной привязанностью, он хотел позабыть обо всём. Об их романе – если даже не интрижке – долго не продлившемся, о новогоднем, бессовестно испорченном новогоднем вечере, обо всех её словах – лживых и редко_правдивых, обмана лишённых. 
«Помню, - спустя мимолётное мгновение признался Игорь, вернувшись к лицезрению Насти. Её красота вновь пьянила его, как хорошее вино, и он был готов поступиться со своими честью и совестью – лишь бы вновь остаться рядом с ней; и, как верно выразился мой изумительный соавтор, ей удалось «вскрыть гнойник». – А ты?»
Поднявшись с краешка стола, Игорь запустил «пятерню» в волосы – его кровь, в отличие от крови Насти, действительно бурлила. Умело спровоцированный, наслушавшийся блаженных преданий и сказок, вновь находящийся между двух огней – пресловутых гордости и доводов разума, и горячего чувства и желания обладать Настей – он взглянул на неё, не скрыв в глазах тоски и жалости – то ли к себе, то ли ко всему здесь и сейчас происходившему. Не видел – нет-нет, не видел – Игорь причин, достойных вести задушевные разговоры. Однако, здраво полагающий – всё уже сказано было тогда – он – увы и ах – всё же ловил себя на мысли: то необходимо. В последнюю их беседу – ссору, не опуская откровенности – он молчал, выказав свою обиду лишь единожды – пресловутым тазиком с оливье. Теперь же – за несколько месяцев – негодование притуплялось; что – впрочем – не мешало нашему герою осознавать – Насте всё слишком легко сошло с рук. Она прибрала к себе значительную часть его жизни. Она же избежала ссор и скандалов, могущих знатно потрепать нервы. Нет-нет, любезный читатель, наш герой не собирался выкручивать хрупкие запястья Насти, угрожая ей кровавой расправой; но счёл он, всё же, нужным раз и навсегда поставить точки над i… с теплившей в его душе надеждой не на безответственность собственных чувств, но ответность. Но об этом Игорь думать не желал.
«Зачем ты пришла? – Не без малого любопытства осведомился он, в действительности не зная – почему, отчего и как иным людям удаётся идти на подлость и злостные ухищрения. И сейчас, смотря на свою некогда_сводную_сестрицу, он не мог понять – когда характер её претерпел столь значительные изменения? Ещё в детстве и во времена беспечной юности, Игорь замечал за ней черты, кои обществом порицались – себялюбие, тщеславие, неблагородство мыслей и помыслов, угодливо прикрытые внешней привлекательностью. Однако, едва ли он допускал до себя мысль, что ей – некровной родственнице и любовнице – хватит гнусности столь отвратительно поступить с ним! Увы и ах. Оставалось только лишь надеяться – совесть её измучила. – Не дождалась меня?»
Ухмылка изобразила его губы – ухмылка прохладная, не свойственная нашему герою; однако, всё ещё находясь в изумлении от поступков Насти – коя для него была настоящей загадкой – он едва ли мог оставаться беспристрастным. Что было тем? Очередная игра, коей она решила потешить себя на досуге? Или же всепоглощающее чувство вины, столь сильно измучившее её, что покоя и не давало? Немногим, что хотел Игорь от неё – честности вопреки опостылевшей лжи.
«Хотела убедиться, люблю ли я тебя, как и прежде? – Поймав её взгляд, он замолчал. Что-ж, Насте стоило отдать должное – красиво войдя в его жизнь, она ушла столь же красиво. Непростая история их любви могла бы вдохновить прозаиков, поэтов и художников – да только не вдохновляла самого Игоря. – Люблю».
В отличие от Насти, насквозь пропитанной дурманом обмана, он не страшился правды, считая её за само собой разумеющеюся и всему его существу не противоречащей. Признание же в сердечной привязанности – даже теперь – не составило ему огромного труда. Всерьёз влюбленный в неё, он не видел нужды в том, чтобы скрывать от неё столь – в общем-то – известный факт. Однако…: «Забыть тебя бы рад… Но это только мои трудности».
Подчеркнув «мои», он позволил Насте не только вновь вспомнить об её равнодушии к нему, но и осведомить: его любовь – только его забота. И для неё это не должно значить ровным счетом ничего. Впрочем, как и всегда.
«Или тебе нужно моё прощение? – Нахмурившись, он вздохнул и, не давая себе ни секунды на размышление, произнёс. – Я прощаю. – Взглядом указав на дверь, но не будучи в силах прогнать Настю, Игорь – увы – ловил себя на мысли: Не прощал; а посему – читалась в каждом его жесте, слове и взгляде – обида, услужливо прикрытая любезностью. – Это всё?».

Отредактировано Игорь Простаков (2014-02-10 02:01:45)

+1

6

О, это она умела в совершенстве: метаться. Рвать и метать. Истекать слезами, будто агонизируя перед окончательной и бесповоротной кончиной. Заламывать руки столь утончённо, естественно и прекрасно, что у зрителей дыханье перехватывало от накатившего сопереживания чужому – её – горю. Выбивать неизменно высокими каблуками нервную чечётку, ужом на раскалённой сковородке вертеться, скалить зубы похлеще загнанной в угол тигрицы, и так далее и тому подобное, смотри дальше по списку – всё наша Настенька могла, всё умела и всё активно практиковала, да вот незадача, вся богатая палитра её чувств на деле оказывалась обезьяньими ужимками, вся насыщенная гамма эмоций – фальшивой до мозга костей. За всеми бесчисленными имеющимися в её арсенале масками скрывалось настоящее лицо, и лицо то было сведено судорогой алчности, корысти и самоуверенности; Игорю уже выпадала неудача узреть истинный облик Горлохвацкой, так что он вполне мог отдавать себе отчёт в том, что в действительности творится за непроглядной стеной отчаяния Насташки.
Но не отдавал, вот в чём соль, вот где сходились все мыслимые прямые – не желал он признавать очевидного, не допускал и мысли о потенциальном существовании чьей-то подлости, сердцем не верил в низость сестринской натуры; обжигался, ошибался, каждый раз – наглядно, хоть сейчас иллюстрируй словари, рисунок подходит для демонстрации слова «разочарование» - и всегда – прощал? Нет, не прощал, ведь Настька никогда не просила прощения, не вымаливала его жалостливо до сего момента. Скорее принимал, как есть, и верил, искренне верил, что осталась в его некровной сестрёнке хоть малая толика обыкновенной человеческой честности.
Это удивляло Насташку, это добивало её; всякий раз, притесняя так или иначе Простакова – тяжела ли задача, его притеснять? – она не могла не задаваться воистину детскими вопросами: зачем он так? Отчего не укусит её в ответ, да побольнее, не отпихнёт острым локтем, не вернёт своё, ему давно причитающееся, наконец? Сколько Горлохвацкая не ломала голову, ответов не находила, и это её настораживало. Не могла она принять, что Игорь действительно и чисто её любит – все вокруг ею пользуются, а он – любит, нет, дорогие мои, так не бывает – потому и стервенела, подозревая за с виду настоящим чувством совершенно иные, куда как более прозаичные мотивы. Вот и выходило, что безоговорочная вера в людей, так свойственная Простакову, становилась поистине дурной привычкой.
Женщина передвигалась быстро, рывками, распространяя вокруг себя волны нервозности, подол платья, её идеального орудия, мягко шелестел в такт шагам. Нежная материя, номинально прикрывающая весь стыд, к вящему огорчению Насташки совершенно не заинтересовала Игоря – вместо того чтобы взирать на умильную сцену, что устраивает его подружка специально на его потеху, тот предпочёл одарить своим вниманием угол. Излишне затягивать первый акт в планы темноволосой не входило: откровенно говоря, она всерьёз рассчитывала, что её бывший мужчина сам прервёт затянувшееся молчание, и притом быстро; но на нет, как говорится, и суда нет. Если она продолжит немое шастанье из стороны в сторону, мелодрама обернётся второсортной комедией; решив так, наша героиня сменила общее настроение, лёгкой рукой смахнула с себя оковы мнимого стыда и мнимой же стеснительности и с охотой бросилась в бой.
Несколькими коротенькими фразами ей удалось сорвать плотину и побудить парня, наконец, высказать наболевшее; роль самой Настасьи здесь предельно проста – слушать, внимать трепетно и сгибаться под тяжестью осознания своей вины; надо ли говорить, что именно такое впечатление она и производила: покусывая ли губы, оправляя ли волосы, склоняя ли голову в знак молчаливого согласия с очередной высказанной мыслью, женщина удивительно органично сочеталась с общей атмосферой, царящей в комнатке. И она, разумная, не перечила, не спешила отвечать, что было ходом обдуманным и тактически верным.
Каждый направленный на неё вопрос Анастасия отражала трагическим своим молчанием, очередной демонстрацией нервозности позой или жестом, и сказать, что сочувствие не кольнуло её изнутри из-под рёбер, значило бы погрешить против истины. Её обуревали тоска, грусть, намёк на раскаяние – всё то, что Горлохвацкая искренне почитала ненужными эмоциональными сорняками, расцветало в ней пышным цветом; избегая влезать в чужие тапки и примеривать на себя мысленно чужую судьбу, она невольно накинула себе на плечи тот груз, что всё время после их окончательного разрыва тащил на себе Игорь – и ей сие бремя пришлось не по вкусу: горько. Обрывая себя в своим размышлениях, стремясь задушить сопереживание и не позволяя признать за собой даже часть вины, наша героиня, наоборот, раздувала свою непомерную гордыню, возрождала и без того порядком окрепшую алчность и всё напоминала цель, ради которой пожаловала в новую обитель Простакова.
«Не забывай, подруга, что мы тут забыли», - одёргивала она себя, недовольная и раздосадованная тем, что всё ещё способна испытывать муки совести – хотя они-то, родимые, как раз и свидетельствовали о том, что не всё человечное и единственно важное в ней погибло.
Её экс-братец не считал, по-видимому, нужным сделать хорошую мину при плохой игре; право, игрок в покер из него, мимолётно решила Насташка, никудышный: все эмоции как на ладони, будто специально выпяченные, как товары на ярмарке. Наблюдая за всеми его внутренними перепадами, следя пристально за сменой настроений, кои представляли из себя, по сути, смесь горечи и обиды разных процентных содержаний, темноволосая вновь и вновь ловила себя на негодной мысли: ей его, о, боже мой, жалко, и ей, это вообще ни в какие ворота, стыдно. Ей – стыдно! Раскаяние ещё не прожигало её нутро мучительно, но совесть, бередящая душу совсем чуть-чуть, будто ей и самой неловко лезть в личную жизнь Настасьи, всё же представляла собой удовольствие куда как ниже среднего. Значительно так ниже. Чтобы избавить себя даже от таким мизерных мук, Горлохвацкая сосредоточилась на главном: на своих интересах, на единственном, что могло её волновать; подействовало. Теперь Игорь виделся ей исключительно объектом – не субъектом даже, в персонификации ему было решительно отказано – кой следует размять, как глину, слепить из него подходящее оружие для дальнейшего пробивание себе дороги в будущее, попользоваться и оставить за ненадобностью.
От жадного до деталей внимания Настьки не ускользнул и прозрачный намёк мужчины: мол, любовь моя – мои дела, ты здесь не при делах, тебя не касается; за стеной понимания она криво усмехнулась. Ей ли, циничной, не знать, что когда парень говорит такое, то имеет в виду аккурат противоположное; так что слова Игоря подействовали на ведущую как красная тряпка на быка: она подобралась и ринулась в новый словесный поединок, для отвода глаз прикрытый ярлыком искупительной беседы.
- Ты бы хотел меня забыть? – сколько дёгтя прозвучало в одной только реплике, сколько грусти! Настя окончательно и бесповоротно завралась; решив до победного тянуть на себя одеяло, она не гнушалась использовать любые средства ради достижения желанного.
Тень обиды и скорби мелькнула на лице прежде, чем замениться на одно только горячее раскаяние; Горлохвацкая искренне полагала, что играет сейчас и чувствует совсем иное, но и здесь она – заблуждалась.
- Ты имеешь на то полное право, Игорь, - и вновь произнесённое, по буквам протянутое его имя, будто всё та же пресловутая красная тряпка: помаши ею перед носом мужика, когда он зол, это наверняка как минимум выбьет его из колеи. Настя не успокаивалась, замолкать ей ещё рано, продолжала: - Я… я столько дров наломала, что удивляюсь, почему ты вообще меня сюда впустил.
И удивление в её словах стало единственным стопроцентно верным и неподдельным проявлением чувств, что получил Простаков; Анастасия, это чувствовалось, действительно недоумевала, ответов не находила, вглядывалась в лицо своего когда-то-любовника даже требовательно, совершенно очевидно: этот ею озвученный вопрос носит характер отнюдь не риторический.
Впрочем, выбивать из Игоря так нужные ей ответы было бы минимум неуместно.
- Нет, - получив прощение, по всем признакам недействительное, Настя пристально взглянула на нашего героя, некоторое время молча изучала его, затем мягко покачала головой. – Не прощай. Я не верю, что всему мною сделанному найдётся прощение и не прошу тебя о нём. Я хочу объясниться.
Бросив последнюю фразу и позволив ей повиснуть в воздухе, Насташка мешкала и медлила: пусть прокоптится мужчина в котле собственных бушующих страстей, пусть проникнется трагичностью и вспомнит вопросы, что наверняка задавал на протяжении значительного промежутка времени: зачем? Зачем Настька всё это провернула? Женщина готова была поклясться, что перспектива разъяснений не оставит его равнодушным; но, пусть кровь и бурлила в ней ничуть не меньше игорева, на правду расщедриться она была не готова. Та версия, что несколькими мгновениями позже получит Простаков, станет ещё одной фикцией авторства Горлохвацкой, честь и хвала находчивой и беспринципной радиоведущей. Разве можно было ожидать иного?
- Я тебя никогда не понимала, - вот это правда. – То, как ты относился ко мне, насколько терпелив и нежен был, всё это казалось мне наигранным…
Насташка устало провела ладонью по лицу и, избегая смотреть на Игоря, продолжила тихо:
- Всегда так было: кому-то что-то от меня требовалось, они были со мной, пока имелась на то корысть, и сразу уходили. И я так делала, делала всегда: брать и ничего не отдавать, поскольку и тебе никто ничего просто так не даст.
Самая убедительная ложь есть та, что вперемешку с зёрнами истины, а Настасья собиралась звучать очень весомо.
- Так я и очутилась на радио, а там… ты, - выдох едва ли не на уровне шёпота, голос таков, будто Настенька давится правдой, но делает над собой усилие и делится сокровенным, наболевшим. – Я думала, ты хочешь через меня подобраться к боссу и скинуть его. Ведь всё на то указывало: я дружу с боссом, ты это знаешь, появляясь рядом со мной, мог бы с ним сблизиться. Господи, да ведь все так делают!
Звоном распространилось последнее восклицание; Анастасия заламывает руки, кусает губы и обращается напрямую к Игорю – единственному своему верному зрителю:
- Но то, что ты пощадил меня, когда я сказала тебе, что не люблю… Это не могло быть просто игрой. – Говорить ей будто бы ощутимо больно, потому слова и срываются так нехотя и медленно; между тем никакой эмоциональной подоплёки нет и в помине. – Я не поверила тебе, Игорь, - большие от доверительности глаза предательски блестят, но на слёзы Настенька скупится – их нет, они не к месту: - И не знаю, верить ли теперь. Скажи мне, всё, что ты говорил мне – было искренне?
Теперь взгляд переполнен требовательностью, губы поджаты, пальцы мнут подол платья; Горлохвацкая старательно нагнетает обстановку.

+1


Вы здесь » ФРПГ ГРOТТЕР "КОСМОС ВНУТРИ" » Почерк Леонардо » веселой сигаретой и грустным коньяком


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC